Я помню дни, когда мир был мягким и солнечным, словно теплое одеяло. Мне было, может быть, пять или шесть. Меня звали Лили. Моя мама, переводчик, говорила на стольких языках, что ее голос казался вечной музыкой, переливающейся разными мелодиями. Она читала мне сказки на ночь, а ее глаза всегда были полны смеха. Отец, фрилансер, часто сидел за своим компьютером, но всегда находил время, чтобы подхватить меня и подбросить к потолку, заставляя смеяться до слез. А мой брат, Майкл, на семь лет старше, был моим первым героем, вечно подшучивающим, но всегда защищающим меня от всего на свете. Мы были семьей. Цельной, счастливой.
Потом мир раскололся. Мама ушла. Тихо, во сне, оставив за собой лишь холодную пустоту. Для маленькой девочки это было невыносимо. Я не понимала, куда она делась, почему больше не обнимает, почему ее песни замолкли. Отец... он сломался. Бутылка стала его новой спутницей, а работа была забыта. Он больше не смеялся, а его глаза были мутными и пустыми. Майклу пришлось повзрослеть в одночасье. Ему было четырнадцать. Я, семилетняя, видела, как он потянулся за чем-то на верхней полке в кладовке, оступился, и банка с какой-то едкой эссенцией выскользнула из его рук. Я видела, как жидкость окатила его лицо. Его крик... он до сих пор звенит у меня в ушах. Зрение он не потерял, но половина его лица навсегда осталась покрыта жутким химическим ожогом. Он бросил школу, стал подрабатывать, пытаясь удержать нас на плаву. Я же жила в тумане горя, но со временем туман рассеялся, и боль притупилась. Осталась лишь жгучая пустота и понимание, что мир не всегда добр.
Когда мне стукнуло двенадцать, я уже носила фенечки и слушала психоделическую музыку. Вся эта философия "мира, любви и свободы" казалась единственным спасением от реальности. Мы, хиппи, верили в добро, в силу природы, в отказ от насилия. Это был мой способ справиться, мой временный рай. Я так любила этот мир, до четырнадцати лет, пока и он не был вырван из-под моих ног.
Отец продал меня. За деньги. Я услышала это случайно, через тонкую дверь его комнаты. Слова "лаборатория" и "нужны деньги" прозвучали, как приговор. В тот же вечер приехали люди в темных костюмах. Майкл пытался сопротивляться, но его, обезображенного и истощенного, оттолкнули, как мешок с картошкой. Меня схватили, заткнули рот и увезли.
Лаборатория... это было место, где я умерла и родилась заново, но уже не человеком. Холодный металл, запах антисептика и страх. Страх, который пронзал до самых костей. Они пришили мне лисьи ушки. Без анестезии. Я до сих пор помню каждый шов, каждое движение иглы, как она протыкала мою кожу и хрящи. Кровь стекала по вискам, а я кричала, пока не охрипла, пока в горле не осталось ничего, кроме сиплого шепота. Три месяца. Три месяца ада. Они ставили на мне эксперименты, кололи что-то, наблюдали, записывали. Насилие было не только физическим, оно было в их взглядах, в их прикосновениях, в каждом дне, когда я была лишь подопытным животным, а не девочкой. Моя кожа постоянно кровоточила, а тело было покрыто синяками и бинтами. Железный ошейник на шее напоминал о моем "статусе".
Но даже в аду можно найти лазейку. Однажды ночью, когда охранник отвлекся, я выскользнула из клетки. Мои новые, острые ушки улавливали каждый шорох, а обострившееся обоняние вело меня по коридорам. Я бежала, не разбирая дороги, только вперед, прочь от этого кошмара. Я вырвалась на свободу, в темный, густой лес, который казался единственным убежищем. Бежала, пока не упала без сил, и лес принял меня в свои объятия, спрятав от преследователей.
Бродила я недолго. Старая, полуразвалившаяся хижина, наполовину скрытая под нависающими ветвями, стала моим новым домом. Лес научил меня всему: охотиться, выживать, сливаться с тенями. Мои лисьи ушки, когда-то символ пытки, теперь стали моими глазами и ушами в этой дикой глуши. Они даровали мне остроту слуха, недоступную человеку, позволяя слышать малейший шорох и опасность. Ирония судьбы, что при всей моей звериной сущности, я до сих пор испытываю отвращение к насекомым. Видеть, как эти многоногие твари ползут, чувствовать их запах... даже сейчас, когда я могу разорвать человека в клочья, при виде жирного жука или паука по мне пробегает дрожь. Но я держу лицо.
Я больше не та маленькая девочка Лили, не та наивная хиппи. Я – хранительница этого леса, и его молчаливая судья. Те, кто причиняет боль невинным, кто тиранит слабых, кто издевается над детьми... они приходят в мой лес. Иногда по своей воле, иногда судьба приводит их прямо ко мне. И тогда я становлюсь их кошмаром. Я помню боль, помню отчаяние, помню, как меня продали. И я не прощаю. Лес забирает свое, а я помогаю ему в этом. Их крики, их агония... они становятся частью тишины леса, а их плоть... что ж, голод – это сильная штука. Они входят в меня, становятся частью меня, и их последние мысли, их страх, питают мою ненависть, мою силу.
Но тем, кто заблудился, кто испуган, кто ищет помощи – особенно детям – я протягиваю руку. Вывожу их из леса, указываю путь к безопасности. Мои лисьи ушки и обостренные чувства позволяют мне видеть и слышать то, что не могут другие. Я не могу спасти всех, но могу спасти тех, кто попал в мою часть мира. В этом лесу я нашла свою цель. И пусть мое лицо покрыто шрамами, а глаза устали, я знаю, что теперь я свободна. И никто больше не посмеет меня продать.
Реальное имя: Хиро Уильям Найт. Родственники: Елена Найт (мать, убита), Джон Уильям (отец, возможно жив), Виктория Найт (тётя, жива) Возраст: 13 лет. Цель: Убить тех взрослых, которые ужасно к детям относятся (продолжается). Оружие: нож. Фраза: ,,Иди спать, мой друг!" Статус: Мертва (ранее), жива (с помощью демонического эго) Факты: Хиро, если в гневе, способна поднять в воздух 20 топоров, и кинуть их в ненавистного ей человека. Способна ревновать людей, которые с ней подружились, с другими. Из-за своего демонического эго Хиро часто изолировалась. Также Хиро не ест своих, только людей. Они порой для неё-наисвежайший перекус, или приманка. Хиро не злая, совсем нет. Ей порой не нравятся люди. Пока всё. Будет информация-сделаю.